Кризисный, военный и онкопсихолог платформы «Секвойя». Работает там, где нужно возвращаться и находить опору на себя.
Я работаю в кризисных ситуациях — там, где не очень легко. И, честно говоря, я любитель ходить именно туда.
В психологию редко приходят случайно. За выбором работать с человеческой болью почти всегда стоит своя собственная. Расскажу свою.
Как я оказалась в России
Я кореянка, рождённая в Узбекистане и оказавшаяся в России.
Моя бабушка родилась в Находке. Потом была депортация — людей посадили в поезда, и где выжили, там и пригодились. Наша семья оказалась в Узбекистане, и я родилась уже в Ташкенте.
А в одиннадцать-двенадцать лет, когда Узбекистан отделился, начались распри. Стало тяжело. Сначала уехала мама. А потом ночью нас с братом отправили из страны.
Так я первый раз попала в Россию.
Ты бежишь из своей страны, оставляешь жильё, оставляешь всё. Выезжаешь с чемоданчиком, парой смен одежды — и больше у тебя ничего нет. Жить по сути негде: ты скитаешься по съёмным квартирам, пока хватает денег. А потом можешь остаться вообще без жилья.
И в тринадцать лет ты уже начинаешь работать, потому что не на что есть.
Что такое буллинг, я узнала сразу
Я попала в русскую школу, и меня начали травить. Я стала закрываться и агрессировать. Это было моё первое ощущение несправедливости мира.
Потом был Екатеринбург и одиннадцатый класс — там травля была уже более жестокой, потому что дети старше.
К концу школы у меня практически не было друзей. Я боялась мира. Я ни с кем не общалась и старалась всегда быть дома. Постоянно звучало это «понаехавшие»: вы едите наш хлеб, вы забираете наши рабочие места.
Я даже не пошла на выпускной. Просто забрала аттестат и ушла — там я была никому не нужна.
И вот сидя тогда на лавочке, я впервые поняла: это напряжение я во многом создаю себе сама. Я постоянно ловлю косые взгляды, сама ищу, кто на меня сейчас нападёт, — и уже заранее группируюсь.
Военное воспитание
В какой-то момент нас с братом забрала к себе тётя. А дядя у меня полковник.
Вот тогда я впервые соприкоснулась с военным миром. Меня воспитывали в суровых условиях: распорядок дня, дисциплина, умение не сдаваться и находить решение в любой ситуации. Под его подчинением было очень много людей, и он умел это передавать.
Там я начала хоть немного учиться стабильности и стоять на ногах.
Как пришла психология
Дальше была учёба и постоянная работа. Работа-работа, без личной жизни и без понимания, кто я как человек. Было только желание выжить.
Первый раз я работала официанткой — и тогда поняла, что общаться с людьми не так страшно, особенно когда это тебя кормит.
А вопросом «кто я?» я по-настоящему задалась только лет в двадцать пять. Вот тогда в мою жизнь и зашла психология.
Но так как разговаривать с людьми я не любила, я решила пойти в массаж. Думала: там не надо говорить — трогаешь, мнёшь, зарабатываешь.
Оказалось, что говорить надо и там. Когда человек лежит на столе и привыкает к тебе, он начинает выгружать очень много своего — потому что ты молчишь, слушаешь и киваешь.
И я поняла, что мне чего-то не хватает. И начала изучать психологию всё глубже.
Как я попала к военным
Всё началось с ПВР — пунктов временного размещения. Туда через Красный Крест понадобились психологи, знакомые попросили помочь, так я туда и попала.
А потом пришёл запрос: в один из госпиталей нужен психолог. Не чтобы ставить диагнозы, а чтобы просто пообщаться с ребятами и посмотреть их состояние — потому что слово «психиатр» для них очень страшное.
И вот я первый раз приезжаю в госпиталь. Представьте: сто мужчин, и все смотрят на тебя.
Я тогда чувствовала себя обезьянкой. Потому что на тебя никто не смотрит как на психолога — им просто любопытно, у них очень мало женского общения.
И первый их вопрос был: а что ты понимаешь, зачем ты сюда пришла?
Вот тогда я по-настоящему и задалась вопросом: действительно, чем я могу им помочь?
Что меня спасло — честность
Я сказала прямо: ребята, я там не была. Что с вами там происходит, я не знаю. Но я прожила свою жизнь, у меня есть свой опыт за плечами. И, может быть, кому-то из вас я смогу чем-то помочь. И мы можем хотя бы просто поговорить.
Я честно сказала, что я их боюсь. Что их много, а я одна. Что я волнуюсь и что мне сейчас нечем доказать, что я умею.
И вот эта открытость меня к ним расположила.
Больше того — они начали обучать меня своему языку. Своему сленгу, своим понятиям.
Это оказалось очень важным. Когда военный говорит тебе на своём языке, а ты начинаешь переспрашивать — он закрывается ещё больше. Он думает: меня здесь не понимают, зачем я вообще что-то буду говорить.
Поэтому сленг нужно знать и изучать. Чтобы не было этого постоянного «а это что? а это что?».
С чем ко мне приходят
Военнослужащие — с посттравматическим стрессовым расстройством, бессонницей, флешбэками, последствиями ранений и инвалидизации.
Их жёны и матери — с проводами, ожиданием, изменившимся мужчиной, страхом и виной.
Семьи погибших и пропавших без вести — с гореванием, ожиданием, вопросами опознания.
Дети — те, кто рос в зоне боевых действий, и те, кто живёт в тревоге здесь.
И, конечно, кризисные состояния в целом: утрата, потеря идентичности, зависимости.
Главное, что я поняла
Люди, прошедшие зону боевых действий, всегда живут в настоящем. Им не важно, что нужно исправить потом. Им нужно сейчас.
Поэтому я не начинаю с разбора детства, мам и пап. Это тема, которая у нас закрыта — может быть, когда-нибудь мы к ней придём.
Они привыкли к чёткости: есть приказ — я его выполняю. И здесь нужна такая же чёткость: конкретные шаги, которые приводят к конкретному результату.
И ещё одно. Если ты как специалист чего-то не выдерживаешь — говори об этом честно. С ними работает только это.
Если вы заблудились и не знаете, с чего начать, — можно просто прийти и сказать: подскажите. Идти в этот процесс не одному всегда проще.
Приходите поработать со мной на платформу психологической поддержки в кризисных ситуациях «Секвойя». Записаться можно на главной: введите в поисковую строку моё имя — Ольга Нам — или индивидуальный номер ID 43.
Если пока не готовы прийти на сессию — начните с бота-помощника: он поможет сформулировать запрос и понять, с чем именно вы идёте.
