Кризисный, возрастной нейропсихолог платформы «Секвойя» с образованием MBA. Работает с военными в реабилитации по президентскому гранту «Сила духа».

Я работаю с семьями бойцов, с вдовами, с детьми с СДВГ и аутизмом. И при этом я — тот человек, который знает эту тему не из книжек, а через свой личный опыт.

Как я пришла в психологию? Почему нейропсихология и MBA?

Всё началось с нейропсихологии. У нас была международная конференция по нейронаукам. И на этой конференции были бойцы, которых мы прямо с зала провожали на фронт. Полный зал людей встал, аплодировал, а они уходили оттуда на фронт. Меня это задело так сильно, что я поняла: я хочу быть рядом с ними. Помогать им. Это была точка невозврата.

Почему MBA? Потому что я работаю с самыми разными клиентами. Среди бойцов СВО — не просто военные, это предприниматели, бизнесмены, у которых было огромное количество возможностей. Чтобы расположить такого клиента, чтобы понимать, о чём он говорит, чтобы быть с ним на одной волне — мне нужно было это образование. Оно помогает и в работе с командами, и в выстраивании процессов внутри бизнеса, и в планировании собственной практики.

Три аспекта: психология, нейропсихология, MBA — позволяют мне работать в мультимодальном подходе и находить общий язык с каждым человеком.

Как я работаю с детьми с СДВГ?

СДВГ — это практически у каждого второго. Просто в разной форме. В нейропсихологии это ослабление функций префронтальной коры, которая отвечает за планирование, контроль импульсов, переключение внимания и рабочую память. У ребёнка всё это страдает.

Я не могу это исправить — у меня нет волшебной таблетки. Я создаю внешние моторы. Учу концентрироваться в моменте. Через тело.

Первое, что я делаю — двигательные и дыхательные упражнения. Диафрагмальное дыхание, дыхание квадратом — запускаем парасимпатику. Потом упражнения на внимание и память. Тренировка самоконтроля — например, игра «Светофор»: зелёный — бежать, жёлтый — идти, красный — стоп. Ребёнок учится контролировать себя.

Важный момент: если ребёнок с СДВГ одновременно слушает музыку, смотрит видео и делает уроки — это помогает ему концентрироваться. Я прошу родителей никогда не ругать за это. Чем больше задач, тем ему комфортнее.

В Европе и США детям с СДВГ выписывают препараты, в России это считается наркотиками. Конечно, они помогают стабилизировать состояние, помочь человеку влиться в общество. Но наша задача — объяснить учителям и родителям: это мозг так работает, он так устроен. Как карие глаза — они не станут зелёными.

Я иногда говорю учителям: «Дайте ребёнку попрыгать!» Если он 15–20 минут отсидел и начал ёрзать — разрешите ему попрыгать возле парты. И у вас будет потрясающий ученик и результат.

Был случай: мама привела ребёнка 5 лет, он не спит в садике, и его сажают на лавочку. Он грызёт ногти, у него тревожность — он чувствует себя «не таким». А на самом деле у него СДВГ, он не может спать час, как другие дети. Его нужно занять, развлечь. Я попросила родителей поговорить с воспитателем. И ситуация изменилась.

Или случай: ребёнку сказали «собери свои шмотки» — унизили. Он написал заявление на преподавателя, собрал подписи учеников. Внутри школы провели работу. Важен индивидуальный подход к каждому ребёнку. Просто понять, что это особенность мозга. Помочь. Поддержать.

Как я пришла в проект «Сила духа»?

Мне скинули запрос: «Кто хочет участвовать в президентском гранте?» Я согласилась. Переживала, справлюсь ли. Но та точка на конференции, когда я видела, как бойцы уходят на фронт — она позволяет мне каждый день вспоминать об этом и понимать: я хочу быть рядом. Помогать им.

Как я работаю с бойцами?

Первое, что я узнаю — каким образом получено ранение. Огнестрельное или минно-взрывное. Это принципиально разные травмы.

Когда стреляют — это прямое ощущение, что тебя хотят убить. Ты здесь не нужен, ты сейчас будешь мёртв. Это про гнев на врага. Когда минно-взрывное — война как бы «нормальна», задело случайно. Психологически это абсолютно разные вещи.

Я вижу характер ранения. Моя задача — не просто психологическая поддержка. Помочь человеку найти себя здесь, в этом мире. У них часто потеря идентичности. Им нужно адаптироваться. Они всегда воюют во сне.

Был боец, который прошёл две войны, потерял ногу. Неделю добирался до госпиталя, прятался в подвале. У него была бессонница. В конце терапии он пришёл и сказал: «Мне приснился сон. Ко мне пришёл клим и сказал: «Всё, ты отвоевал, иди домой». И бессонница закончилась.

Работа со снами — это тоже очень важно. Это выход бессознательных процессов. Если сны не снятся — это защитный механизм психики.

Острая стрессовая реакция: что делать?

У меня были случаи, когда бойца трясло в кабинете. Он кричал: «Что ты со мной сделала?» Первое — создать безопасное пространство. Говорить тише, чем он. Заметно тише. Заземлить интонацией.

Если можно — физический контакт: плечо, рука. «Тихо, я рядом, всё хорошо». Если дистанционно — метод «пять предметов»: найти и назвать пять предметов в комнате. Или руку на сердце — при давлении на сердце успокаивается нервная система.

Категорически нельзя:

  • Игнорировать
  • Критиковать или осуждать
  • Требовать «взять себя в руки»
  • Оставлять одного
  • Давать советы или продолжать терапию

Важно стабилизировать, поддержать, дать заземлиться.

О работе с семьями военнослужащих

Мать провожает сына на войну. Это одна из самых тяжёлых точек в жизни матери. Душа разрывается между любовью и страхом, между долгом и болью. Острый страх за жизнь сына. Беспомощность — она больше не может его защитить. Боль расставания — как будто часть её уходит. Вина: «А если бы я отговорила?»

В момент проводов — состояние острого эмоционального шока. Ком в горле, нехватка воздуха, слабость в ногах. Время замедляется.

Я работаю с матерями: записываем три благодарности за день, создаём «шкатулку памяти». Важно оставаться здесь и сейчас. Не быть с ним там, не думать о будущем или прошлом.

Мать боялась потерять сына. Теперь ей страшно от того, что он убивал. «Как это мой сын?» Я объясняю: он защищал Родину. Он герой. У него награды, медали. Я возвращаю её к тому пятилетнему сыну, который заболел. Она не может его вылечить, но может быть рядом. Принести воды. Позаботиться.

Частый запрос — конфликт между матерью и женой бойца.

Мать считает: «Он мой сын, герой». Жена: «Я с ним живу, я воспитываю его детей». Каждая тянет одеяло на себя. Моя задача — не выбрать правую сторону. Чтобы они услышали друг друга.

Мать боялась потерять сына. Жена хочет близости, устала ждать. Боец чувствует вину и давление от обеих.

Я разделяю их. Учу говорить через «Я-сообщения»: «Мне тревожно», «Я переживаю», «Я ревную». Вырабатываем правила: время один на один с каждым, чёткие границы. Вечер — только мы вдвоём. Суббота — ужин у мамы.

Иногда я использую метод со стульями: жена садится на стул «я развелась». И если она не может на него сесть — значит, нужно сохранять отношения.

Потеря отца — о работе с вдовами, детьми

Это не просто утрата. Это внезапный, шокирующий разрыв. Сопровождается неверием, чувством несправедливости. Публичность — СМИ, сослуживцы — усиливает стресс. Ощущение незавершённости — нет возможности попрощаться, задать вопросы, услышать последние слова. Двойная нагрузка — нужно поддерживать детей, решать бытовые и юридические вопросы, и при этом горевать.

Я говорю им: «Отпустить — не значит забыть. Это значит перестать цепляться за боль. Научиться жить с памятью. Любовь не нужно отпускать — её нужно переместить».

«Я помню, я люблю, я живу» — вот главная формулировка.

Как говорить с детьми о гибели отца? Ребёнок всё чувствует. Обманывать нельзя. Не говорить «папа уехал». Сказать: «Папы больше нет. Он погиб как герой». Ребёнку важно сохранить память и гордость. Вспоминать хорошие моменты: «Помнишь, как мы делали вот это?»

У меня был мальчик 8 лет из приграничного района. Ранение ноги — осколок бомбы. Родителей нет. Он плакал. Мы начали играть, отвлекаться, потом потихоньку разговаривать. Я спросила: «У тебя есть бабушка? Маленькая сестра? Ради них стоит жить. Ты можешь научить её всему, что умеешь сам».

О том, как мне удаётся не выгорать, работая с большим объёмом боли

Я вдова. Я знаю, что это такое. Иногда я озвучиваю это бойцам — когда совсем не верят. Но это не главный мой ресурс.

Главное — я не играю в спасателя. Я чётко понимаю: моя задача — помочь. Не спасти, а помочь. Когда клиент выходит — я закрываю. Всё, забыла. Следующий. Моя задача — научить их самопомощи, чтобы они могли передать это другим.

У меня есть чёткий график, внутренний контракт. Я не отвечаю в личное время. Если звонят в выходной — говорю: «Простите, это моё личное время. Давайте договоримся на завтра». Потому что я хочу помочь большему количеству людей.

Как восстанавливаюсь? Йога — трёхчасовая, с часом медитации. Возврат к телу. Дыхательные упражнения. И внутренняя поддержка: «Я молодец, здесь помогла, здесь трансформация у клиента — как классно!»

Я изучила треугольник Карпмана. Все психологи склонны быть спасателями. Но когда ты в роли спасателя — ты уже не психолог. Ты теряешь возможность помочь.

Мне помогает заземление через тело: ноги на пол, руки на стол, почувствовать стул. И чёткие границы во времени.

Об инструментах в моей работе

Транзактный анализ

Внутри каждого из нас живут: Родитель (голос правил и запретов), Взрослый (голос разума), Ребёнок (голос чувств). Мы постоянно переключаемся между ними.

Боец плачет — он в позиции Ребёнка. Боец говорит: «Я неудачник, я ни на что не способен» — это позиция Родителя. Моя задача — вырастить Взрослую позицию. «Кто тебе говорил, что ты не можешь показывать слабость?» — «Папа». «Причём здесь папа? Это твоя жизнь. Ты уже взрослый».

При депрессии, при суицидальных мыслях — человек в позиции Ребёнка. «Сколько вам лет?» — это тактично возвращает к реальности.

Арт-терапия — с детьми и бойцами

С детьми — вообще потрясающий инструмент. Песочная терапия для тревожников, для СДВГ — те, кто грызёт ногти.

С бойцами — иногда они не могут говорить. Тогда я даю рисовать. Есть метод: взять краски, раскрасить руку, поставить отпечаток на листе. «Посмотри, это твой уникальный отпечаток. Это твоя рука. Ты есть».

С парнем из приграничного района, который потерял брата на СВО, мы делали две техники. Первая: написать свои положительные качества. «Доброта, честность». «А теперь поставь цену. За сколько ты её продашь?» — «Я не могу это продать». «Вот твоя ценность». Вторая: слепили из пластилина могилу брата и выбросили в мусорное ведро. Попрощались. Это было тяжело, но он это сделал.

Нейропсихологическая диагностика

Все бойцы должны пройти нейродиагностику. Когнитивные функции — внимание, память. У меня чаще всего действующие бойцы. Моя задача — вернуть их в строй.

По таблице Шульте я вижу, есть ли СДВГ. «Успокойся, у тебя не ПТСР, это СДВГ. С тобой всё в порядке».

Был боец, который не мог найти решение для получения земли после боевых действий. Я дала ему текст задом наперёд — чтобы он прочитал. В тексте было объяснение, как устроен мозг, как увидеть новые пути. Он читал и восторгался. Я сказала: «Поздравляю, у вас сегодня новые нейронные связи. Теперь вы можете искать новые пути решения».

Анна Кычекова работает с теми, кто вернулся с войны и не узнаёт себя. С матерями, которые не спят ночами. С жёнами, которые разрываются между тревогой и бытом. С детьми, которых школа называет «проблемными». С теми, кто потерял близких. С теми, кому кажется, что надежды нет.

Она знает эту тему не из книжек. Она прошла это сама. И теперь помогает другим.

Записаться на консультацию к Анне Кычековой можно на платформе «Секвойя» — её номер ID 34.